Айгерим Карибаева: Тысячи подписчиков – не билет в искусство
О двух параллельных мирах современного искусства, конкуренции с ИИ, работе без оглядки на алгоритмы и цене творческой независимости
Айгерим Карибаева пришла в музейное пространство не через галеристов и кураторов, а через Instagram — и оказалась на границе двух почти не пересекающихся миров. С одной стороны — своя аудитория и прямой контакт со зрителем, с другой — закрытая институциональная система с жёсткой иерархией, в которую мало кому удаётся попасть. В интервью Айгерим рассуждает о том, как устроен этот разрыв, почему тысячи подписчиков не гарантируют признания, зачем художнику освобождаться от желания «соответствовать» и почему она сознательно выбирает работать вне системы, в которой шанс на вход — всего 0,1%.
— Айгерим, у вас прошла отличная выставка в музее им. Кастеева. А зачем художники делают выставки? Просто потому что какое-то критическое количество работ набирается, или есть потребность высказаться?
— У каждого своя история. Я рисую с самого детства, у меня за плечами много лет практики, но мир выставок для меня новый. Я недавно поняла, что всегда иду каким-то нешаблонным путём, всё, что я делаю, не вписывается ни в один стандартный сценарий продвижения карьеры художника. На самом деле выставиться в музее им. Кастеева не так уж и просто: нужно набрать достаточное количество работ, пройти отбор, у них есть свои требования, они проверяют насколько картины соответствуют их уровню. Я свой зал забронировала ещё в 2024 году, но выставляюсь сейчас спустя почти два года.
— Это столько желающих?
Как я поняла, это нормальная практика: программы крупных музеев расписаны на год-полтора-два вперёд, их залы всегда заняты, и это не так, что тебя одобрили и ты через месяц выставляешься. Ты ждёшь своё «окно». Сама процедура попадания в музей — это, повторюсь, непростой процесс, к которому художник готовится. Там серьёзная комиссия, очень конкурентная среда, ведь на самом деле огромное количество художников хотят туда попасть.
— Первую выставку вы сделали в Астане, потому что важно было выставиться дома?
— Вообще-то первую выставку я хотела провести в музее им. Кастеева. Но из-за одного прошлогоднего ЧП музей закрылся на реставрацию, и на какой срок — было совершенно непонятно. Мы оказались в подвешенном состоянии: залы забронированы, даты назначены, договоры подписаны — и вдруг полная неизвестность. И, зная, как у нас всё это происходит, было неясно, состоится ли выставка вообще и сохранятся ли условия. А я понимала, что внутренне уже хотелось, у меня всё было готово, и я стала срочно искать другой вариант. Тогда и возникла идея сделать выставку дома, в Астане.
— А там проще организовать?
— Нет, не проще. Там тоже нужно выстраивать процесс, ждать, тебя должны утвердить, допустить. Я просто сделала то, что смогла успеть в той ситуации.
— Но у вас в отличие от многих других художников есть своя постоянная экспозиция в Instagram, или в музее это другое?
— Это совершенно другой опыт. Ведь выставка — это попадание в профессиональную среду, а она совсем другая. Это настоящая институция, с кураторами, искусствоведами, коллегами. Ты как будто выходишь в новое поле видимости: если в Instagram ты видим для широкой аудитории, для зрителя, то здесь ты становишься видимым уже внутри профессиональной среды.
— А как к вам профессионалы относятся?
— Честно говоря, я до сих пор не знаю. Я дружу с некоторыми из них, например, с искусствоведом Ольгой Владимировной Батуриной, очень её люблю и я знаю, что она очень хорошо относится к моему творчеству. С остальной частью арт-сообщества я незнакома близко. Хотя мой родной дядя художник - Досбол Касымов, и я многих заочно знаю.
— Мне кажется, всем у кого есть своя аудитория в соцсетях завидуют - будь ты художница или медик? Или я не права?
— Мне сложно это отслеживать, потому что напрямую с завистью или неприязнью я никогда не сталкивалась. Наверное, я человек, который живёт в каком-то своём вакууме. У меня бесконечная рутина, и мы вместе с моим супругом Бакытом, он тоже художник, находимся в круговороте своих дел. Площадок, где мы бы тесно пересекались с профессиональной средой, почти нет.
— Но вам хочется, чтобы вас приняли в этих кругах?
— Я постепенно расстаюсь с этим. Это нормальная история: в начале своего пути у тебя в голове есть какая-то большая фигура, которая как будто оценивает тебя — «ты правильный художник» или «неправильный». Это очень сковывает, загоняет, появляются внутренние конфликты, непринятие себя — такой своего рода абьюз по отношению к себе, когда ты не воспринимаешь своё творчество. Я осознанно с этим работаю. Ведь если я называю себя художником, то я должна быть свободна от всего навязанного. Не могу сказать, что это даётся легко или что я уже полностью свободна — возможно, на это уйдёт вся жизнь, но я в этом процессе.
— А есть ли у вас мечта выставиться в каком-нибудь международном музее?
— Для меня это не столько мечта, сколько логичное развитие событий для любого художника, который достиг определённого уровня. Но я не хочу возводить это в какую-то цель. Недавно поняла, что мечта выставляться в Европе есть у многих. Это желание будто вшито в художников, потому что организация выставки в Европе многим кажется венцом творческого развития. Мне тоже часто желают, чтобы я выставлялась в Лувре. Но это такая фантазия, красивые грёзы.
— А вы сами хотите в Лувр?
— Я к этому отношусь по-другому. Во-первых, рассталась с идеей, что должна где-то выставиться, чтобы кому-то что-то доказать, чтобы меня приняли и сказали: «вот, есть такая невероятная Айгерим Карибаева, и вот она из Казахстана». У меня нет таких амбиций. Я не жила в Европе, не соприкасалась с этой культурой, не знаю менталитет этих людей — и почему у меня должна быть потребность, живя здесь, в Казахстане, никогда не касаясь Европы, быть признанной именно там. У меня земные, понятные, простые цели: я живу здесь, вижу людей, для которых пишу, понимаю их ментальность. Мне хочется быть полезной тут. Если с Европой всё же случится — будет здорово, не случится — ничего страшного, у меня и здесь дел очень много.
— Instagram — это очень хороший инструмент для продвижения, но, с другой стороны, ловушка. Нет ощущения, что аудитория или алгоритмы начинают вам диктовать?
— Понимаю о чём вы говорите, но я стараюсь это разделять. Когда я делаю мерч по своим произведениям в основу я беру самые популярные, узнаваемые образы. Но как автор я говорю себе: я могу делать всё, что захочу, а не только то, что хорошо продаётся. Если мне хочется писать что-то декоративное, даже немного слащавое — я себе это разрешаю. Если меня уносит в сложные, тяжёлые темы, я делаю это, но при этом прекрасно понимаю, что такие работы могут не откликнуться у широкой публики. Но я хочу чувствовать себя свободной и не ориентироваться ни на чьи ожидания. Конечно, бывает страшно: я думаю, вот сейчас пойду в тему, которая мне интересна, а она не будет пользоваться спросом, но я стараюсь избавляться от таких мыслей. Например, сейчас я ухожу от декоративности, от своего языка, который стал очень популярным. И это нормально.
— Обязательно ли искусство должно продаваться, продажи ведь это признак востребованности? Или может быть что-то очень крутое, но плохо продаваемое?
— Думаю, это по-прежнему два разных мира. У меня это понимание появилось после обучения у куратора и галериста из США — у него своя галерея, и он рассказывал, как устроен этот рынок изнутри, со стороны институцией и так называемого «высокого искусства». Прямо так и говорилось: даже если у художника, например, миллион подписчиков, он выставляется в разных местах, к нему приходят толпы людей — это не обязательно делает его частью институционального искусства. Это разные системы координат.
— Получается, в этот институциональный мир, ещё нужно попасть?
— Да, для меня это выглядит как какой-то Ватикан — закрытая система, в которую практически нет входа. Чтобы туда попасть, должно произойти что-то невероятное. Это как лотерея с шансом 0,1%. И при этом тебе нельзя ошибиться: если в твоём CV будет выставка в «не той» галерее, которая у них не котируется, — всё, тебя больше не возьмут. Это очень жёсткий, иерархичный, закрытый мир и широкая популярность там даже мешает. В том мире художник может быть закрытым, без соцсетей, у него другая ориентация — не на широкую аудиторию, а на кураторов и узкий круг покупателей.
— Но разве современное искусство не изменилось? Взять хотя бы героя нашего времени — Бэнкси. Его работы очень популярны, виральны, и галеристы делают ему выставки, хотя он на них разрешения не даёт?
— Бэнкси - это всемирно известный художник, это другое. Но мне импонирует, что он живёт по своим правилам, не подчиняясь никому. Конечно, искусство меняется, но галерейный мир о котором я говорю, изменился не сильно. Он продолжает позиционировать себя как что-то элитарное, не для всех. Когда я стала вникать во все эти вещи и поняла, что для того, чтобы войти в этот круг избранных нужно чьё-то одобрение, поймала себя на мысли, что мне это не нужно. Я иду своим путём и хочу жить здесь и сейчас, чувствовать её, общаться, наслаждаться и существовать по своим правилам. Я не хочу, чтобы меня признали после смерти.
— Неужели не хотите, чтобы о вашем творчестве говорили и через годы?
— Конечно, хочу. Но я хочу, чтоб это было сейчас, а что будет потом — это не в зоне моего контроля. Мне важно быть в контакте со своей аудиторией, даже если институциями это не принято. При этом я не хочу критиковать искусство, непохожее на моё. Искусство должно быть разным. Простое, сложное и тут может быть как угодно, кому-то нравится джаз и абстрактные инсталляции, кому-то наивное искусство, как моё.
— Мне нравится, что на своих выставках вы сами проводите экскурсии и рассказываете, что закладывали в ту или иную работу. Такой промоушн - это часть жизни современного художника?
— Художники разные, здесь нет единого шаблона — всё зависит от того, кто перед вами. В большинстве своём художники закрытые, неразговорчивые, им сложно выходить на публику. И я тоже отчасти интроверт, но лично для меня Instagram стал таким окном общения с людьми, возможностью встретить своего зрителя, чтобы он подключился к тебе и увидел твою «кухню», из чего всё состоит. У меня есть потребность раскрывать, показывать, что стоит за картиной, какая у неё история и как проходит сам процесс работы. А когда я организовываю выставки, для меня это возможность ещё ближе познакомиться со своей аудиторией.
— А как вы относитесь к использованию ИИ? Он ваш враг или друг?
— Сложный вопрос. Не враг, но и другом я его тоже не могу назвать. Но с ним бесполезно бороться — он везде и самое печальное, что ИИ претендует на ту самую область фантазии, которая раньше была только у художника. Он многое изменит и уже это делает: обесценивает, отнимает нашу работу, претендует на те функции, которые раньше были лишь у человека. Это как с фотографией: раньше только художник мог фиксировать реальность, потом появилась фотография, и художники начали задаваться вопросом — а зачем мы нужны? И тогда появился импрессионизм. Но был довольно долгий период перестройки, когда художники как будто потерялись, не понимали своего места. ИИ — это что-то похожее: сейчас идёт такой переходный этап.
— Получается, импрессионизм возник как реакция на появление фотографий?
— Да. Фотография вогнала искусство в кризис, это был сложный период. Детальное, чуть ли не документальное изображении мира уже было не нужно. Это всё взяла на себя фотография. Вместо этого художники стали стремиться выражать свои чувства и впечатления. И тогда появился импрессионизм, который вскоре набрал силу.
— То есть, искусство теперь неизбежно трансформируется?
— Конечно. Вопрос только — как именно и сколько времени это займёт. И как это повлияет на нас, на тех, кто живёт сейчас. Потому что я уже вижу как ИИ «сносит» навыки. Раньше художник обладал тем, чего не было у других — способностью создавать фантазию, мир, композицию. А сейчас ИИ делает и это — любые миры, любые композиции, за секунды, в огромном количестве. Ни один человек не может конкурировать с этим в скорости и объёме.
— А как вы относитесь к тому, что люди используют чужие стили — тот же тренд «в стиле Миядзаки»?
— Спокойно. Хотя был период, когда я переживала: «а зачем тогда всё это, если так можно?» Но потом ты просто возвращаешься в свою рутину, у тебя много дел — и ты перестаёшь зацикливаться. Думаю, мы творческие люди найдём как приспособиться и создавать что-то ценное, чего не сможет ИИ. Это ведь касается не только художников, это и музыка, и кино. Уже снимают ИИ фильмы, в Казахстане уже вышел какой-то первый ИИ-сериал.
— У вас не пропадает мотивация? Помню, на выставке к вам подошла женщина и сказала, я вчера пыталась анимировать ваши картинки, а вы бровью не повели?
— Я уже привыкла. Пусть анимируют, пусть тиражируют, значит, людям это откликается, значит, в этом моя сила. Моё от меня никуда не уйдёт.
— А нет ли желания самой использовать ИИ?
— Нет, к генерациям я не прибегаю. Это для меня что-то чужеродное. Я работаю на своих внутренних процессах, и тут ИИ мне никак не поможет. Понимаете, картина — это конечная точка, но мне важна не она, а сам процесс, проживание.
При работе с материалами Центра деловой информации Kapital.kz разрешено использование лишь 30% текста с обязательной гиперссылкой на источник. При использовании полного материала необходимо разрешение редакции.
Читайте Kapital.kz в
